ГлавнаяОбществоЗдоровье

Заставить увидеть

Их 700. Их имена и диагнозы нельзя называть, а лица нельзя показывать. Все они попали сюда по разным, не всегда оправданным, причинам, и теперь обречены жить в тесной комнате отделения, запертого на ключ. “Вы когда шли, у метро видели мой любимый киоск? Интересно просто, стоит ли, столько лет прошло... У нас отсюда только ногами вперед”. Вот уже 10 лет правозащитники бьются за лучшую жизнь для пациентов Святошинского психоневрологического интерната на краю Киева. И все эти 10 лет киевские власти созывают разного рода комиссии, которые упрямо не замечают никаких нарушений в работе интерната. В этот раз - опять не заметили.

Жительница Святошинского психоневрологического интерната в своей комнате
Фото: ombudsman.gov.ua
Жительница Святошинского психоневрологического интерната в своей комнате

Д. стоит, подпирая стену. Молчаливая, молодая, в цветастом несуразном халате. Кажется, такие, как она, здесь, в “психушке”, не приживаются. Похожа на беспомощного ребенка, стеснительно улыбается. Здесь не принято улыбаться.

- Тебе не страшно?

- Я привыкла уже, - говорит она и смотрит в пол.

Чаще всего Д. просто сидит на кровати: нога к ноге, руки сложены на колени.

Д. воспитывалась в интернате, а потом всех её друзей отправили в гериатрический пансионат, а ее - в психоневрологию. Она недоумевает:

- Как так получилось? Ведь я же нормальная. Можно мне к своим девочкам? Иногда мы болтаем. Им там гораздо лучше, а мне за что это?

Здесь некому задавать вопросы. Нельзя телефон. Нельзя друзей. Нельзя жизнь. Можно следовать правилам и распорядку, которые одинаковы для всех, независимо от состояния здоровья. Можно ровно сидеть на кровати в ожидании завтрака-обеда-полдника-ужина. Важно молчать и не спрашивать. Молчать и не спрашивать.

- А чего бы тебе хотелось, что ты умеешь?

- Я не знаю.

- Ты можешь сама по дому справляться?

- Стараюсь стирать, но не разрешают. Я не знаю, что умею, но вообще-то у меня есть мечта. Я бы очень хотела пожарить яичницу. И макароны. Это же не сложно? - ей опять немного стыдно, она отводит глаза, улыбается и поправляет свой халат. - Если вдруг получится, то я хотела бы выйти отсюда.

Выйти не получится. Ни навсегда, ни даже на прогулку за территорию интерната. Д. не знает о том, что она недееспособна. Это означает, что у нее есть опекун. А когда нет родных, то опекуном становится учреждение. Д. одна из 200 женщин, у которых опекун - администрация интерната.

Ежегодно в интернат должна приезжать выездная медико-социальная комиссия, которая выносит решения о целесообразности содержания пациентов в интернате или признания их недееспособными. Но сюда комиссия не приезжает. Вместо этого женщин осматривают замдиректора по медицинской части и врачи-психиатры интерната. Им постановляют “дальнейшее пребывание в психоневрологическом интернате”. Недееспособность не оставляет шанса это решение оспорить.

“У нас за мои 20 лет работы такого, чтоб человек выходил в общество, не было. Они ж не приспособлены”, - заявляет директор Евгений Тынок. Он называет эти стены “просто общежитием”.

В этом “просто общежитии” одна женщина хватает меня за руки и просит восстановить справедливость - сделать так, чтобы сын перестал быть её опекуном, чтобы ей вернули квартиру и перестали давать таблетки, от которых хочется спать. В этом “просто общежитии” меня просят принести книги по психологии, “чтобы наконец было что почитать”.

В этом “просто общежитии” могут успокаивать психически возбужденных, замотав их руки вокруг туловища большим платком или привязав к кровати. И если спросить у директора, где документ о том, что такой метод подопечной показан, вы услышите:

- Нет такой бумаги. Она опасна. Её опекун от руки написал нам просьбу её привязывать. Ну а кто по вашему должен принимать решение о фиксации?

- Исключительно психиатр с записью в карточку и на строго зафиксированное время.

- А, ну так мы завтра вам эти бумаги напишем и подготовим. А вообще пациенты сами руки тянут и просят, чтоб их привязали.

Пробовали ли члены комиссии спать на такой кровати?
Фото: Маргарита Тулуп
Пробовали ли члены комиссии спать на такой кровати?

В коридоре шумно. Одна бабушка, шаркая тапками, ходит взад-вперед. Другая - просит позвать сына и говорит слова, которые никак не складываются в предложения. Третья - что-то бубнит под нос. В конце другого коридора кричат и смеются. Бормочет телевизор.

Некоторые женщины в сопровождении персонала возвращаются с прогулки: дверь на ключ, а ключ в карман. Женщины, несмотря на мороз, разуваются перед входом в отделение. Санитарки уверяют, что “это их решение”.

В комнатах у них ничего нет. Только идеально застеленные койки и шкаф на замке (“чтоб не лазили соседи”) с парой кофт. Ни чашки, ни ложки. “У них нет личных вещей. У них всё - государственное”, - говорит персонал. Нет цветочного вазона (“они же их съедят”) или хотя бы маленькой картинки или рисунка. Только стены. От этого жутко и пусто.

Если нужна туалетная бумага, нужно попросить у медперсонала.

Если хочется посмотреть телевизор, вероятно, что места в холле на лавках не хватит. Тогда нужно будет стоять у стены и смотреть то, что включит медперсонал. Не капризничать. Не требовать. Молчать.

Можно пойти в мастерскую и зашивать порванные ночные рубашки, штопать носки, пришивать пуговицы. Изо дня в день годами. Иногда для разнообразия заставляют помогать санитаркам мыть пол.

Интернат находится в ведении Минсоцполитики, а значит, должен иметь договор с учреждениями здравоохранения для предоставления подопечным медицинской помощи. Но такого договора нет. А значит, пациентов некому осматривать. Относительно повезло только тем, у кого стоматологические и гинекологические проблемы. Эти врачи хотя бы в штате предусмотрены. Стоматолог, например, может вырвать зуб. Никаких консультаций невропатологов (в психоневрологическом, напомню, интернате), никакой флюорографии, консультаций окулистов или гастроэнтерологов нет и не планируется.

Есть те, кому повезло показаться, например, хирургу, но затем лечащий врач пациентки написал, что рекомендации выполнить невозможно “из-за отсутствия личных денег”.

Тем временем на личных счетах подопечных, опекуном которых является учреждение, сейчас лежит несколько миллионов гривен. Только вот пациенты не всегда знают, что у каждой из них есть счет, который, после их смерти, переходит в ведении государства.

Туалет для пациентов. Святошинский психоневрологический интернат
Фото: ombudsman.gov.ua
Туалет для пациентов. Святошинский психоневрологический интернат

Попытки поговорить о состоянии подопечных с директором интерната не имеют смысла.

- У этой подопечной есть болевой синдром?

- Это сейчас мысли вслух?, - язвит он в ответ.

- Почему же, это вопрос к лечащему врачу.

- Откуда врач знает?! Есть общее понятие: дали общий укол, поболит и перестанет. Это ж хроники, - дотрагиваясь до виска продолжает он, - у них понять, что болит, невозможно.

- А почему вы не можете предоставить вот этой пациентке ходунки полегче? Эти слишком тяжелые, она жалуется, что ходить не может.

- А ей ходить не показано. Это она все придумывает. Ходунки не помогут. Проблемы у нее не с ногами, а с головой.

Наш с ним разговор закончился коротко и показательно:

- Раньше в советском союзе так делали и ничего.

- Но мы давно не в союзе, - отметила я.

- Нууу, знаете, у нас тут свои правила, - отрезал директор.

Я так и не смогла найти оправдание этим рыжим хлопковым чулкам, которые сползают с ноги, этому запаху мочи и пота в отделении для лежачих. Стулу с прорезанным отверстием, в которое вставлено ведро - туалету, смеху при упоминании гинеколога: “Давно не виделись, хотела ему Лас-Вегас показать” (так здесь называют лобковых вшей). И этим пакетам с фотографиями родных, которые лежат под подушками из-за отсутствия тумбочек. И этим словам одной санитарки на отделение, которая прошептала мне на ухо: “Может быть действительно что-то изменится, но таких комиссий у нас много было”.

Не смогла оправдать то, что здесь, в центре страны, в 10 минутах ходьбы от станции метро, стены интерната стали для людей тюрьмой.

Те самые чулки
Фото: ombudsman.gov.ua
Те самые чулки

*

Я пришла в интернат без предупреждения как общественный монитор национального превентивного механизма вместе с работниками Офиса уполномоченного по правам человека 26 января этого года. Вместе с нами были международные эксперты, которые недоумевали: “Почему этому всему никто не положит конец?” Результаты визита и все нарушения были в мельчайших подробностях описаны и направлены в Министерство социальной политики, киевскую горадминистрацию и прокуратуру.

Прокуратура сообщила, что открыла уголовное производство по признакам уголовного преступления, предусмотренного частью первой статьи 135 Уголовного кодекса Украины (Оставление в опасности).

4 июня департамент социальной политики киевской госадминистрации, в ведение которого находится интернат, прислал письмо общественной организации мониторов. В нём сообщалось, что “нарушений в работе Святошинского психоневрологического интерната не найдено”.

Я не знаю, как у созданной горадминистрацией комиссии поднимается рука выносить приговор неизвестным им 700 женщинам с ментальными нарушениями. Как они без зазрения совести набирают буквы отчёта, создавая иллюзию заботы: “В течении последних двух лет заменили 48 окон и 48 дверей”. Что они чувствуют, когда описывают состояние стен, качества ремонтов и уверяют “на условия содержания подопечные не жаловались”? Способны ли что-то чувствовать?

Сегодня после работы они вернутся домой к своим детям. Откроют дверь своим ключом, переобуются в любимые тапки, потрепают за ухом любимую собаку. Зайдут на кухню, поджарят себе яичницу и сядут смотреть телевизор.

Всё это никогда больше не смогут сделать 700 женщин. Потому что никто не захотел разглядеть их за стенами. Потому что “порушень не знайдено”.

Маргарита ТулупМаргарита Тулуп, Журналистка
Читайте главные новости LB.ua в социальных сетях Facebook и Twitter